Под окуляром микроскопа ученому открывается новый мир.

Под окуляром литоскопа читателю открывается мир современного литературного процесса.

С младшей дочерью Женей

"Два музея и один ресторан"

интервью с писательницей Светланой Богдановой

 

Светлана, известно, что вы ушли из литературного поля на шестнадцать лет. Так что побудило «вернуться» в современный литературный процесс?

Эти годы были похожи на путешествие. Я путешествовала и занималась самыми разными вещами — журналистикой, блогерством, искусством, бизнесом, рекламой, преподаванием... Я много ездила по разным странам, даже чуть-чуть пожила в Париже, и, наконец, оказалась дома. Во всех смыслах — дома, в том числе, и в творческом, и в профессиональном. Ведь быть писателем для меня — это самое естественное состояние, пожалуй, я была рождена для того, чтобы быть писателем. Так что, почувствовав, что пора возвращаться, я вернулась.

Со скольких лет начался ваш творческий путь? Когда например было написано первое осознанное стихотворение?

Откровенно говоря, я не знаю, можно ли считать детские стихи осознанными. В детстве все мы подражаем тому, что слышим от родителей, что читаем сами, или тому, что приходится учить в детском саду и школе. Я прекрасно помню свое первое стихотворение (цитировать его сейчас не буду, духа не хватит), я его написала, когда мне было лет 6 или 7. Это было чистой воды подражание Чуковскому. Но можно ли такое считать осознанной поэзией?.. С другой стороны, я ведь прекрасно понимала тогда, что подражаю Чуковскому (один из персонажей моего первого стихотворения — Бармалей), но мне и в голову не приходило, что подражание, например, может быть хорошим, а может быть плохим, я не думала о таких вещах. И как же тут можно определить осознанность?..  Так что, наверное, я бы так ответила на вопрос об осознанности. Пишу почти всю жизнь, как только научилась выводить буквы на бумаге. И каждый мой творческий этап характеризуется, скажем так, своей степенью осознанности.

 

В прошлом вы были известны больше в качестве прозаика — сам журнал «Знамя» публиковал, называя одним из лучших современных авторов прозы. Как дело обстоит сейчас — вы сами себя позиционируете как прозаика или как поэта?

На самом деле, все было не совсем так. Журнал «Знамя» опубликовал мой роман-антитезу «Сон Иокасты», а из критиков меня похвалил Николай Александров, он тогда работал в журнале «Итоги», и мой роман был назван им «лучшей большой прозой месяца» (июнь 2000 г.). Вот и все похвалы:). Но я по-прежнему себя считаю прозаиком, и чувствую себя больше прозаиком, нежели поэтом. Хотя — так уж технически вышло, что первая моя книга после шестнадцатилетнего молчания — это книга стихов.

Как ваша семья относится к вашей литературной деятельности?

Отлично относится. Мне с семьей вообще повезло. Меня поддерживают, причем, абсолютно во всем. И даже если мне в голову приходит что-то безумное, они тяжело вздыхают, и в конце концов вовлекаются.

А как ваша основная работа помогает эм...вдохновению?

Даже не знаю, помогает ли она. Или мешает. Ведь она занимает огромную часть моего времени и сил. С другой стороны, я работаю с красивыми вещами и с людьми, которых можно назвать эстетами (я занимаюсь антиквариатом). Так что, наверное, я даже уже и не замечаю того, как она и впрямь меня вдохновляет. Красивое, приятное, умное, - не может не вдохновлять.

 

Не так давно вы потрясли круг московских литераторов своей эротической прозой. Как сами считаете, зачем она была написана?

Это очень забавный вопрос. Прежде всего, я пишу для того, чтобы писать. Это вообще, как мне кажется, высший смысл любого творчества. Оно создается ради самого себя, ради процесса, и счастье, когда и ради результата. То же самое и с моей эротической повестью. Но, конечно, вопросы, которые я в ней попыталась поставить, выходят за рамки моего личного литературного проекта. Мне кажется, это стоит обсуждать. Чем отличается эротика от порнографии? Почему у нас до сих пор нет плотного, уверенного пласта эротической литературы, написанной на русском языке? Нужен ли он нам, и, если да, то каким образом можно его создать? В этом смысле, свою повесть я считаю полемической. Я хочу об этом поговорить, в конце концов. И надеюсь, что у меня будут собеседники.

Банально, но не могу не спросить - кого из великих поэтов или современных авторов вы могли бы назвать своим литературным учителем?

Очень трудно составить такой список, у меня же два с половиной высших гуманитарных образования, я очень много читала, и очень многое на меня повлияло. Но если бы вдруг меня отправили на необитаемый остров и разрешили бы взять с собой собрание сочинений только двух авторов — поэта и прозаика, я бы взяла Набокова и Бродского. Вот у кого можно учиться вечно! С этими двумя я точно выживу в любой изоляции.

Кто из современных авторов вам просто близок по духу или по стилю? Кого бы вы рекомендовали читать?

Очень трудный для меня вопрос. Я бы не хотела называть имена моих современников — чтобы никого не выделять и никого не обидеть. Вторая часть вашего вопроса — кого бы я рекомендовала читать. Кому? И для чего? Если человек хочет разобраться в современном литературном процессе, то читать надо все подряд. Ну, и потом уже каждый сам для себя поймет, что ему близко, что приносит удовольствие, что вдохновляет.

Изменилось ли по-вашему культурное сообщение со времен 90-ых годов?

Мне не очень понятен в данном случае термин «культурное сообщение». И, кстати, раз уж есть такая возможность, я бы хотела подчеркнуть, что не стоит путать культуру с искусством.  Искусство — это продукт творческого усилия. Культура — это то, что не природа. Грань тонка, я понимаю, кто сказал, что какая-нибудь полезная шестеренка для водопровода или, скажем, куча гравия на дачной дороге не являются продуктами творческого усилия. Но все-таки все мы более или менее понимаем разницу между живописным полотном и той же кучей гравия, несмотря на все попытки современных художников эту грань стереть. И, конечно же, все мы понимаем разницу между кучей гравия и пучком травы, пробившимся из-под этого самого гравия. Гравий — это часть культуры. А пучок травы — это уже природа. С этим, надеюсь, разобрались. И в этом смысле рассуждать о единственном каком-то общем культурном сообщении целой эпохи — мне кажется, не очень корректно. Если же говорить о моем личном ощущении того, что происходило в литературе в девяностые, и того, что происходит сейчас, то да, я чувствую некую перемену. Литераторов стало больше. И, как мне кажется, они стали теснее взаимодействовать друг с другом, сильнее влиять друг на друга. В девяностые было такое чувство множественной развилки, бесконечного выбора будущего. Сейчас, как мне кажется, будущее уже выбрано, и вариантов дальнейших действий не так много. Особенно если активно участвовать в литературном процессе. Чем современный поэт или прозаик дальше от литературной тусовки, чем меньше он участвует в ее жизни, тем больше он может выбирать. А вот в девяностые огромный выбор был внутри тусовки. Впрочем, надеюсь, эта узость выбора, эта заданность сейчас происходит потому, что в современном литературном процессе не появилось ярких реформаторских звезд. Так что вся эта стагнация, так сказать, «до первой звезды». У меня такое ощущение. Может быть, я не права. Поспорьте со мной.

 

Кто из прозаиков самого начала двадцатого века наиболее близок? Почему?

Набоков. Это мой самый главный учитель. В начале девяностых я активно занималась набоковедением, писала эссе, исследовала его тексты, была настоящим книжным червем, копошащимся в русских и английских буквах и делавшим свои маленькие личные открытия. Набоковедов тогда было не так много, как сейчас, и у каждого набоковеда была своя небольшая территория, вдохновлявшая его как исследователя. Мы почти не пересекались друг с другом. Теперь, конечно, в произведениях Набокова почти не осталось «белых пятен». И все равно, уверена, там еще есть, что исследовать.

Вы меня только троньте, и я буду говорить про одного лишь Набокова. На самом деле, литература начала двадцатого века не перестает питать и удивлять. Вам нужны имена? Их очень много. Назову лишь несколько. Джойс, Кафка, Майринк, Музиль, Миллер, Хемингуэй... Впрочем, что значит, «самого начала двадцатого века? Первых лет?.. Или первой трети двадцатого века?..

Какая деталь этого мира способна поднять вам настроение?

Я люблю людей. Конечно, когда читаешь новости, становишься мизантропом. Но когда наслаждаешься искусством, вера в человечество укрепляется. Однажды мы с мужем провели отпуск в Голландии. Это было очень насыщенное время, мы постоянно ходили по музеям. И тогда я вывела для себя формулу счастья: два музея и один ресторан в день. Правда, это было  десяток лет назад, в те времена я работала в журналистике и вообще очень мало испытывала счастья. Сейчас, полагаю, мне таких ударных доз искусства не нужно. Одного музея в день и половины плитки сырого шоколада будет вполне достаточно для того, чтобы «настроение мое улучшилось». А если к этому еще прибавить хороший фильм... Чтобы закрепить результат... (смеется).

Какое пространство вы чаще и глубже используете в своих работах — советское или постсоветское? Почему так происходит?

Очень трудный вопрос. Не могу посчитать, чего у меня в произведениях больше — советского или постсоветского. Да и советское у меня какое-то не очень советское. Нет серпов и молотов, пионеров с комсомольцами, примет тогдашней идеологии. Все очень камерное, на грани элитарного. У меня есть повесть «Искусство ухода», я ее написала еще в девяностые. Там явно описывается советский «профессорский» быт: большая номенклатурная квартира, заполненная антикварной мебелью и картинами... Но разве это можно назвать советским?.. Все-таки, я больше модернистский писатель, все, что я пишу, может показаться оторванным от реальности, несколько искусственным, «сделанным». И вот еще что я хочу сказать. Во многих современных произведениях сквозит тоска по тогдашнему, советскому, быту. Мне эта тоска понятна, но совершенно не свойственна. Я все-таки очень люблю красивое. А в те времена, во времена СССР, я мало видела красоты — именно в бытовом плане. Конечно, была природа, были поездки, была мамина шкатулка с украшениями... Но так, чтобы каждый день видеть красивое, - это было редкостью. Потому, думаю, так мало в моих текстах той эпохи.

Что вы считаете на данный момент своим наибольшим достижением в жизни?

Трудно говорить о достижениях. Достижение — это какой-то результат, причем, который можно оценить. У меня же все — процесс, и этот процесс оценить сложно. Но если не буквоедствовать, я бы сказала, что мне повезло с семьей. Не уверена, что это именно мое достижение. У меня очень мудрые и понимающие родители. У меня две чудесные дочки, необычные и талантливые. У меня очаровательная внучка. И у меня невероятный муж, он самый близкий мой друг и самый первый мой помощник во всем.

                                             Беседовала Ирина Дворцова